Я слыл задавакой

Известный своим провокационным и искренним подходом к журналистике, телеведущий Леонид Парфенов рассказал SHARP for men о том, за что его не раз отстраняли от эфира.
— За время вашей телекарьеры вас несколько раз отстраняли от эфира по разным поводам. С поводами все ясно, а в чем глубинная причина этих отстранений? Вы во что-то не вписываетесь идеологически?

— Даже когда меня попросили что-то сформулировать для рекламной кампании Maurice Lacroix, я сказал, что всю жизнь слышу, будто для журналистики в России сейчас не лучшее время. Но если ничего не делать, лучшее время никогда не наступит. Никогда в этой профессии легко работать не получалось. Это часть профессионального риска, нужно это с самого начала понимать. У всех свои трудности — у шахтеров, у железнодорожников. Существует формулировка, согласно которой журналистикой является только то, что кто-то не хотел бы видеть опубликованным.

— В начале 90-х тележурналистика была другой: в качестве музыкального сопровождения новостного сюжета мог попасть отрывок из «Весны священной» Стравинского. Сейчас такое ни на одном канале невозможно. Тележурналистика лишилась стиля. Хорошо это или плохо?

— Не знаю. Я никогда не занимался теорией журналистики и все могу объяснить только задним числом. Сам я никакого стиля не придумывал. Что выросло — то выросло. В общем, я ничего особенно и сыграть не могу, я могу поменьше сутулиться в кадре, почетче говорить, но это же не роль, а я не актер. То, что там какой-то стиль… Вопрос не в моем стиле (наверное, он есть), а в том, что все остальное принято делать никак, что мои попытки сделать как-то выглядят жуткими заботами о себе. Стиль — это человек. Ну вот и я — какой есть, такой и есть.

— Вас часто обвиняли в том, что вы культивировали постмодернистскую эстетику. «Старые песни о главном», «Намедни» и даже «Какие наши годы!». Мы, в принципе, и так живем в постмодернистской стране. Но мне кажется, что широкие народные массы, те самые, которым постмодернизм нравится больше в жизни, чем в искусстве, как раз не очень любят вас и ваши программы. Это не их язык, не их эстетика…

— Я задавался этим вопросом. Однако книга («Намедни». — SHARP for men) — лонгселлер, долго и много продается, сейчас вот выйдет пятый том, все довольны. Кому-то все это нравится, потому что он в этом жил. Кому-то, наоборот, нравится, потому что он в этом не жил. Кто-то узнает то, чего не знал, а кто-то вспомнит это. Очень по-разному бывает. Часто бывает, что на автограф-сессиях подходят ребята молодые, просят один экземпляр надписать себе, а один — Петру Васильевичу («Я отцу подарю, потому что он в те годы чего-то… А вот такой вот плащ в точности был у бабушки, и еще у нее на комоде стояла в точности такая фигня, как у вас на обложке…»). Я ведь, собственно, в большей степени этим занимаюсь не потому, что меня самого туда тянет, а потому, что вижу актуальность проблемы. Ведь мы живем в постсоветской стране, которая вышла из Советского Союза. Ренессанс советской античности. Потому что только это прошлое люди воспринимают.

— Вы озвучили мультсериал «38 обезьян». Зачем вам это было нужно?

— Я люблю озвучку — это часть работы, мне просто нравится. Было интересно, я много раз жалел, что мне ничего не предложили снова. Там было 26, что ли, ролей, я их все понемножку себе захапал. Правда, затратная работа. Поскольку в кадре тебя нет, мимики нет, жестов нет, все нужно вложить в голос — и вот стоишь, наяриваешь… Из штанов выпрыгиваешь, пытаясь донести эмоцию.
— Есть такое распространенное мнение, что, если человек сначала долго в эфире, а потом в какой-то момент наступает творческая пауза, это страшная травма. Невозможно привыкнуть. Не знаешь, к чему себя применить…

— Нет, у меня такого не было. Я всегда знал, к чему себя применить, и всегда был многостаночником. Все время писал: так писал, сяк писал. И потом я всегда работал и в актуальной, так сказать, журналистике, и в не очень актуальной, делал фильмы. Переключаться для меня не составляет проблемы.

— Что вам дала работа в Newsweek?

— Отличные три года: люди хорошие, интересная работа, много всего. Из очевидных навыков — работа с фотографиями, понимание того, как будет выглядеть картинка, как будет выглядеть разворот, как переход со страницы на страницу будет восприниматься.

— Вы считаете себя человеком артистичным?

— Все оценки должны даваться со стороны.

— Что вы делали в средней школе? Что вас увлекало?

— Это было так давно… Понятно, что меня увлекали история, литература, гуманитарные дисциплины. Учился я средне, чуть выше среднего, неблистательно. Мальчик из вологодского райцентра собирался поступать на журфак. Мне неловко было даже говорить, куда я поступаю, потому что черт-те что бы люди подумали.

— Вас любили одноклассники и одноклассницы?

— Боюсь, что я слыл задавакой. Когда начал проявляться характер, вот это качество поперло первым.

— Вы когда-нибудь думали, какое дело выбрали бы, если бы не занимались журналистикой и телевидением?

— Меня не посещали такие мысли. Тем более сейчас. Нет-нет, уже слишком поздно. Потом… мне было 13 лет (и есть диплом, опубликованный во втором томе «Намедней»), когда я на Всесоюзном юнкоровском слете в Артеке получил награду от газеты «Пионерская правда».

— То есть никаких метаний? Медицинский, потом политехнический?..

— Ну что вы, мне всегда именно что нравилось складывать слова, причем нравилась именно газета. Я не мечтал про телевидение никак, мне казалось, что телевидение — это так эфемерно, иное дело — газета, подшивка, там все есть. Да и на ТВ я оказался, в сущности, случайно, потому что меня в общем-то изгоняли из газеты.

— А как это было?

— Было Постановление о недостатках, а потом Постановление о серьезных недостатках в газете «Вологодский комсомолец». И то, и другое постановление почти полностью были посвящены мне.

— А что вы сделали плохого?

— «Пропаганда панков, роков и дисков» — конец цитаты. Так считал секретариат обкома партии по идеологии.

— И на какое телевидение вы попали?

— На вологодское. Но и тут не обошлось без скандала. Артем Троицкий приехал ко мне в гости, и еще я выдал в эфир группу «Магнэтик Бэнд». И тут про меня написали даже в газете «Правда», какой я гад. И тогда я стал уже искать место учителя географии…

— Вам нравилась география?

— Нет, это было единственное место, на которое я мог претендовать. Не история, не литература… Дисциплина гуманитарная, но беспартийная. Муссоны, пассаты…

— А какие у вас отношения с литературой сейчас?

— Для себя я очень мало читаю. Если читаю, то нон-фикшн и, конечно, по работе. Документы люблю. Меня может занимать третий том переписки членов Политбюро под редакцией Фурсенко. Могу на ночь с большим увлечением смаковать какое-нибудь 116-е письмо Ворошилова Кагановичу. Просто из-за профессии, из-за попытки понимания времени через доступные нам его проявления. И возникает ощущение, что все нужные художественные книжки уже прочитал.

— Я не просто так спросил. Мне интересно, почему вы сделали фильм про Гоголя.

— Во-первых, было двухсотлетие. Иначе многосерийный фильм по час пятнадцать каждая серия для прайм-тайма Первого канала про Гоголя снять невозможно. Кроме того, я понял, что можно попасть в римскую квартиру, в которой с 1843 года русские не хозяйничали. Ну и главное, Гоголь же такой классик модерновый, которого можно делать с компьютерной графикой, со спецэффектами… Там очень много абсурда. Я все это делал под девизом «Кафка отдыхает». Для спецэффектов нам досталась команда, которая делала «Дозоры». От них она перешла к Гоголю и прекрасно сработала.

— На телевидение какой страны более всего похоже российское телевидение?

— Ни на что не похоже, по-моему. В зависимости от национального характера страны телевидение очень разное. Можно понять, включив ТВ, что такое средний француз, итальянец. Что такое средний русский – понять трудно. У нас нет никакого среднего класса и среднего телезрителя, на тип которого мы рассчитываем, делая то-то и то-то. Есть устойчивая группа телезрителей — так называемая «Жен. 55+». То есть женщины старше 55 лет, для которых делаются какие-то концертные сборные солянки или самые забубенные сериалы, которые люди на 20 лет моложе просто не могут вынести ни одной секунды. При этом мы — очень телевизионная страна, у нас гипертрофирована роль телевидения, которое является окном в мир, клубом, журналом мод, другом, стадионом, театром, церковью — всем на свете. И властью, конечно. Власть — она вся в телевизоре, а кто не в телевизоре — те не власть. Людям кажется, что раз телеперсонажи через склейку где-то там существуют, ну буквально там в часе эфира друг от друга, то внутри ящика они и живут, как в реалити-шоу.

— Возвращаясь к постмодернизму, последний вопрос: насколько наше нынешнее ТВ отличается от классического советского телевидения?

– По новостям — часто нисколько. И чем далее, тем более. А в остальном отличается. Оно яркое, там есть на что посмотреть… Но оно идет на поводу у публики прежде всего. Советское Центральное телевидение считало, что оно несет некую миссию. Оно было уверено, что надо показывать телеспектакли, поставленные Михаилом Козаковым. Или там телесериал Сергея Герасимова «Красное и черное». Или «Жизнь Клима Самгина», «Домби и сына». В каком-то смысле оно было безудержно идеалистическим телевидением.

Советуем почитать

Запись опубликована в рубрике Новости. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Это не спам.